foma_magazine

В 1799 году Наполеон приказал военному доктору Десгенне дать смертельную дозу опиума всем французским солдатам, заболевшим чумой. Доктор отказался.

После смерти Наполеона тысячи людей бросились писать о нем мемуары. Потом подключились профессиональные писатели — Стендаль, Скотт, Дюма, и родился живущий поныне миф о великом человеке, который сделал Европу такой, какой мы ее видим теперь. Для одних он стал благодетелем человечества, даровавшим ему гражданский кодекс — фундамент современной западной демократии. Для других — фигурой почти мистической, воплощением антихриста.

А вот что написал о нем несколько лет назад известный французский историк, почетный член Академии Клод Рибб:

«Как и те, кто работал в системе нацизма, французы, по приказу Наполеона убивавшие людей, не задумывались о морали, и для них не существовало разницы между добром и злом, они просто выполняли свою трудную работу, заботясь лишь о том, чтобы уничтожение людей было дешевым и эффективным».

Почему же этого не желают видеть постоянно воспроизводящиеся легионы его поклонников?

«Мятежной вольности наследник и убийца», Наполеон был порождением Французской революции, а все революции похожи: все начинается с прекраснодушных интеллигентских разговоров, и при отсутствии жесткой цензуры и относительной свободе прессы скоро все умеющие читать начинают на улицах и в кафе обсуждать будущее страны, спорить, требовать отставки властей. Кончается все чаще всего плохо.

Вот и во Франции в конце XVIII века умные и богатые —журналисты, адвокаты, художники и ученые, сидя в парижских кафе и салонах, уверовав в философию Нового времени, в идею, что все люди от рождения равны и наделены равными правами, спороли, издавали газеты и постепенно расшатывали, ослабляли, демонтировали основы старого мира, не подозревая, что обрушившись, обветшавшая конструкция погребет их под собой. А наверх вырвутся те, кто понятия не имеет о дифференциальных уравнениях и гуманизме и кого маркиз Виктор де Мирабо, рассказывая о провинциальном народном празднике, именовал «толпами дикарей». Читать далее...

Сразу для ясности: мы говорим о церковной десятине, но обсуждаем исключительно саму идею, которую в частном порядке высказал протоиерей Всеволод Чаплин. Не проект ее введения, не постановление Священного Синода или решение архиерейского Собора — а исключительно идею саму по себе. Эта важная оговорка, поскольку в медиа-пространстве уже циркулируют слухи, будто Церковь собирается вводить десятину.

А сама по себе идея десятины, безотносительно к тонкостям ее реализации — идея совершенно нормальная. Действительно, если Церковь — это не какие-то они в рясах и клобуках, а все мы, верующие во Иисуса Христа и стремящиеся ко спасению, то и должны из наших доходов Церковь содержать. Так было в древние времена, так и сейчас заведено у западных христиан — почему же у нас должно быть иначе? Жаба душит?

Такова идея. Но невозможно, обсуждая ее, не задумываться о реализации, иначе будет как в известной песенке: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Овраги тут неисчерпаемы.

Начнем с того, что введение десятины потребует изменения всего устройства нашей церковной жизни — придется разрабатывать новый приходской устав, придется менять механизмы взаимоотношений приходов с епархиями, придется и в целом иначе строить отношения Церкви с государственными властями. Это огромные изменения, требующие аккуратнейшей, тщательной проработки. Тут не косметический ремонт, а полная переделка всего здания, и на любом этапе такой перестройки можно ошибиться, тем самым заложив мину в будущее. Читать далее...

Мне хочется рассказать об одном разговоре в московском кафе. Думаю, он из тех, которые называют непроходными. В «Фому» обратилась девушка Саша. Ее папа помогает восстанавливать храм близ Таганки. Денег катастрофически не хватает: то крыльцо, то покрытие, то цемент съедают огромные суммы (кто строил, тот знает). «А можно как-то написать про наш храм? Чтобы люди узнали и помогли?» — «Саш, понимаете какая штука…» Вопрос ведь не из простых. Как ни цинично это прозвучит, но храмы восстанавливают повсюду, и у всех одна и та же история — денег нет. А тут еще и Москва, и почти центр… Ну кто поверит, что у людей там средств не хватает? Хоть это и правда. В общем, мы с Сашей решили встретиться снова и подумать, что нам предпринять.

Про Сашу мне говорили, что она училась в Европе и где-то в Штатах, а потом вернулась в Россию. Честно говоря, об этом я ее при встрече первым делом и спросила. Журналистское любопытство: ну как же так, девяносто процентов молодых людей, знающих языки, только и думают, как «свалить из Раши», а она поступила ровно наоборот — приехала в «эту страну». С какого-то момента наш разговор в кафе побежал по совершенно непредвиденному сценарию.

— Вообще-то возвращаться было непросто. Я же из России совсем ребенком уезжала, мы переехали в Венгрию в 90-е, у папы там была работа. Там я ходила в интернациональную школу, все уроки шли на английском.

— Трудно было?

— Первое время да, потом привыкла. Детям такие вещи легче даются, чем взрослым. У нас в классе вообще было всего два венгра, а остальные — кто откуда. И была еще одна девочка из России. Вот мы вместе с ней и решили ехать в Лондон, поступать там в колледж, а потом в университет. Читать далее...

В 1932 году Сталин объявил начало «безбожной пятилетки», поставив цель — к 1 мая 1937 года на всей территории страны должны забыть имя Бога.

Все началось с массовой «промывки мозгов», особую роль в которой сыграл Союз воинствующих безбожников, возглавляемый руководителем специальной Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП (б) Емельяном Ярославским. Еще в декабре 1922 года с его легкой руки стала издаваться газета «Безбожник». А осенью 1923-го, когда на заседании Антирелигиозной комиссии обсуждался вопрос «о формах и способах антирелигиозной пропаганды в деревне», Ярославский предложил организовывать кружки воинствующих безбожников.

В апреле 1925 года в Москве прошел съезд Общества друзей газеты «Безбожник», положивший начало Союзу безбожников СССР, в 1929 году переименованному в Союз воинствующих безбожников, главными лозунгами которого были: «Через безбожие — к коммунизму» и «Борьба с религией — это борьба за социализм».

В июне 1929 года, когда воинствующие безбожники провели свой 2-й съезд, на нем присутствовали 1200 делегатов, представлявших около полумиллиона идейных борцов с «религиозным дурманом».

А к 1932 году, когда декретом правительства за подписью Сталина была объявлена «безбожная пятилетка», воинствующих безбожников насчитывалось уже свыше 5 миллионов, объединенных в более чем 60 тысяч ячеек. Читать далее...

Об этом не принято рассказывать. Только случайно узнаешь, когда человек нечаянно проговаривается: не могу больше, тяжко. Оказывается, вот у этой леди Совершенство дома старая мать в глубокой деменции: таблетки пить отказывается, буянит, бредит, что все ее хотят отравить и обобрать. А в этой в идеальной семье красавец и умница муж, одержимый идеей спасения себя и ближних от вездесущей заразы, добивается от жены стерильной чистоты, тотальной дезинфекции - и чтобы тапочки стояли строго параллельно. А в другой – любимый сын, талантливый и странноватый, в 16 лет понял, что за ним наблюдают через стену…

В моем детстве чужого безумия сторонились так старательно, будто оно заразно. Уже взрослые, мы не слишком далеко ушли от иррационального детского ужаса . Чужого безумия сторонимся, а если, не дай Бог, безумие коснется наших близких — не верим до последнего: может, тяжелый характер просто, просто стресс, просто возраст… А когда поверим — молчим. Друг другу можно жаловаться на плохих воспитателей в садике, на собственное обжорство, на соседей… Но только самому близкому другу, и то самым тихим шепотом можно сказать: как же я устала…

Душевную болезнь — и свою, и чужую — редко кто рассматривает как посещение Божие; скорее — наоборот: в лучшем случае как призыв к теодицее оправданию Бога, позволяющего страдание. Это — испытание на прочность каждый день; ежедневное сидение как на вулкане — рванет, не рванет; ежедневное ощущение утраты — ушел, потерялся, умер тот человек, которого знали и любили; явился другой — жадный, мелочный, подозрительный, с психикой плоской, как бумажный лист. Жизнь рядом — ежедневная война, одинокий, заведомо проигранный бой. Приходится злиться на больного — за то, что превращает жизнь в немыслимое; на себя — за то, что голова подкидывает варианты выхода, которых бы ей, по-хорошему, и думать-то вовсе не надо… Жизнь рядом — ежедневная жалость, которая ищет выхода и не находит: то слезы, то раздражение, то себя жалко, то его… Читать далее...

Попа видно и в рогоже. 

О, сколько бесчисленных раз мне приходилось на себе проверять эту народную примету! Во что ты ни нарядись, чем ни прикройся — вот он поп, смотрите! Вся его рогожка сквозит, светится! Только в примерный раз я оказался к этому как-то особенно не готов.

Провинциальный оперный театр — не шибко-то и греховно, кажется… Мусолю в руках либретто. Уже прозвучал третий звонок, вот-вот вознесётся занавес и из оркестровой ямы вулканом плеснёт в зал долгожданная увертюра. Сцену заполнят гости и слуги герцога Мантуанского, и меж ними замелькает придворный шут горбун Риголетто. Эта опера мне по душе. Мобильник выключен, и ничто не помешает теперь «вкусить ушами»…

И я вкусил. Правым ухом:
— Вы ведь батюшка, да?
Мой пожилой сосед по всем приметам истинный меломан. Всё при нём — бинокль, галстук, запах буфетного коньяка и свежей икры.
— Я всегда замечаю в зале новеньких. Гляжу, ну точно — батюшка и есть. Посоветоваться нужно…
Вопреки ожиданиям, вместо карлика-шута в костюм Риголетто облачён весьма крупный, осанисто-грузный актёр. Он явился так, как обычно являются значительные начальники, и зал насторожился. На всякий случай, чтобы не запутаться в персонажах, я заглянул в либретто. Читать далее...

Чтобы помочь брошенному ребенку, нужно помочь его родителям. На этом принципе основана работа детского социально-реабилитационного центра «Вера». Семьдесят процентов прошедших через него детей вернулись в свои родные семьи.

Директор Санкт-петербургского государственного бюджетного учреждения «Социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних «Вера»» Кирилл Шарков обижается, если кто-то — по незнанию или случайности — называет его это «детским домом». Во-первых, даже формально «Вера» — это не детский дом: дети не живут здесь постоянно, а лишь проходят временную (максимум год) реабилитацию. Но, во-вторых, «детский дом» даже как собирательное определение («место для детей, у которых нет семьи») Кирилл Шарков не приемлет чисто мировоззренчески:

— В детском доме, как правило, воспитывается иждивенец: ребенок, который знает все о своих правах, но даже не помышляет об обязанностях. Ему все должны, за него все решили и все сделали. Понятие личной ответственности ему, к сожалению, незнакомо.

Дело, само собой, не в характере детей, а в социальных и бытовых условиях, в которых детдомовец волей-неволей оказывается.

— Почти наверняка выпускник детдома выйдет во взрослую жизнь совершенно неподготовленным к самостоятельному существованию, —продолжает Кирилл Шарков. — Поэтому наш социально-реабилитационный центр ни в чем не похож на детский дом. Читать далее...